Неточные совпадения
Душно стало в сакле, и я
вышел на воздух освежиться.
Ночь уж ложилась на горы, и туман начинал бродить
по ущельям.
— Он к вам частенько, — сказал дворник, — надоел
по ночам, проклятый: уж все
выйдут, и все придут: он всегда последний, да еще ругается, зачем парадное крыльцо заперто… Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
Ночь тихая спускается,
Уж
вышла в небо темное
Луна, уж пишет грамоту
Господь червонным золотом
По синему
по бархату,
Ту грамоту мудреную,
Которой ни разумникам,
Ни глупым не прочесть.
На заре Федя разбудил меня. Этот веселый, бойкий парень очень мне нравился; да и, сколько я мог заметить, у старого Хоря он тоже был любимцем. Они оба весьма любезно друг над другом подтрунивали. Старик
вышел ко мне навстречу. Оттого ли, что я провел
ночь под его кровом,
по другой ли какой причине, только Хорь гораздо ласковее вчерашнего обошелся со мной.
Слева от Самгина сидел Корнев. Он в первую же
ночь после ареста простучал Климу, что арестовано четверо эсдеков и одиннадцать эсеров, а затем, почти каждую
ночь после поверки, с аккуратностью немца сообщал Климу новости с воли.
По его сведениям
выходило, что вся страна единодушно и быстро готовится к решительному натиску на самодержавие.
— Я тоже не могла уснуть, — начала она рассказывать. — Я никогда не слышала такой мертвой тишины.
Ночью по саду ходила женщина из флигеля, вся в белом, заломив руки за голову. Потом
вышла в сад Вера Петровна, тоже в белом, и они долго стояли на одном месте… как Парки.
— Если бы мне удалось отсюда
выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и
ночь буду молиться Богу. Не только скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды, когда стану спать! и все буду молиться, все молиться! И когда не снимет с меня милосердие Божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь
по шею в землю или замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру; а все добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок
ночей правили
по мне панихиду.
Припоминая потом долго спустя эту
ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял двери,
выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, — слушал подолгу, минут
по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал.
Нехлюдов
вышел на двор и хотел итти в сад, но вспомнил ту
ночь, окно в девичьей, заднее крыльцо — и ему неприятно было ходить
по местам, оскверненным преступными воспоминаниями.
Она ждала, не откроет ли чего-нибудь случай, не проговорится ли Марина? Не проболтается ли Райский? Нет. Как ни ходила она
по ночам, как ни подозрительно оглядывала и спрашивала Марину, как ни подсылала Марфеньку спросить, что делает Вера: ничего из этого не
выходило.
По ночам «коты»
выходили на Цветной бульвар и на Самотеку, где их «марухи» замарьяживали пьяных.
«Деловые» по-прежнему
выходили на фарт
по ночам.
С моим другом, актером Васей Григорьевым, мы были в дождливый сентябрьский вечер у знакомых на Покровском бульваре. Часов в одиннадцать
ночи собрались уходить, и тут оказалось, что у Григорьева пропало с вешалки его летнее пальто.
По следам оказалось, что вор влез в открытое окно, оделся и
вышел в дверь.
Немало
вышло из учеников С. И. Грибкова хороших художников. Время от времени он их развлекал, устраивал
по праздникам вечеринки, где водка и пиво не допускались, а только чай, пряники, орехи и танцы под гитару и гармонию. Он сам на таких пирушках до поздней
ночи сидел в кресле и радовался, как гуляет молодежь.
От Яковлева я
вышел около часа
ночи и зашлепал в своих высоких сапогах
по грязи средней аллеи Цветного бульвара,
по привычке сжимая в правом кармане неразлучный кастет — подарок Андреева-Бурлака. Впрочем, эта предосторожность была излишней: ни одной живой души, когда
В верхней части река Сандагоу слагается из 2 рек — Малой Сандагоу, имеющей истоки у Тазовской горы, и Большой Сандагоу, берущей начало там же, где и Эрлдагоу (приток Вай-Фудзина). Мы
вышли на вторую речку почти в самых ее истоках. Пройдя
по ней 2–3 км, мы остановились на ночлег около ямы с водою на краю размытой террасы.
Ночью снова была тревога. Опять какое-то животное приближалось к биваку. Собаки страшно беспокоились. Загурский 2 раза стрелял в воздух и отогнал зверя.
С правой стороны поляны было узкое болото с солонцами, куда,
по словам Дерсу, постоянно
по ночам выходили изюбры и дикие козы, чтобы полакомиться водяным лютиком и погрызть соленую черную землю.
Первым большим притоком Динзахе с правой стороны будет Канхеза.
По ней можно
выйти на реку Вангоу. В этот день мы прошли сравнительно немного и на
ночь остановились в густом лесу около брошенной зверовой фанзы.
Ночью даже приснился ей сон такого рода, что сидит она под окном и видит:
по улице едет карета, самая отличная, и останавливается эта карета, и
выходит из кареты пышная дама, и мужчина с дамой, и входят они к ней в комнату, и дама говорит: посмотрите, мамаша, как меня муж наряжает! и дама эта — Верочка.
Он возвратился оттуда, так сказать, с другого конца, пройдя весь загробный круг (так,
по египетским верованиям, ладья бога Ра погружается в царство мертвых на западе и в течение
ночи проходит его целиком,
выходя уже на востоке).
Несколько
ночей после описанного переворота на острове город провел очень беспокойно: лаяли собаки, скрипели двери домов, и обыватели, то и дело
выходя на улицу, стучали палками
по заборам, давая кому-то знать, что они настороже.
Я оделся и
вышел из юрты.
Ночь была ясная.
По чистому, безоблачному небу плыла полная луна.
От реки Бабкова берег делает небольшой изгиб. Чтобы сократить путь, мы поднялись
по одному из притоков реки Каменной, перевалили через горный кряж, который здесь достигает высоты 430 м, и
вышли на реку Холонку, невдалеке от ее устья, где застали Хей-ба-тоу с лодкой. За штиль
ночью ветер, казалось, хотел наверстать потерянное и дул теперь особенно сильно; анемометр показывал 215.
Пошли дальше. Уж высожары спускаться стали, до утра недалеко. А туда ли идут, нет ли, — не знают. Думается так Жилину, что
по этой самой дороге его везли и что до своих — верст десять еще будет; а приметы верной нет, да и
ночь — не разберешь.
Вышли на полянку. Костылин сел и говорит...
Привалов переживал медовый месяц своего незаконного счастья. Собственно говоря, он плыл
по течению, которое с первого момента закружило его и понесло вперед властной пенившейся волной. Когда он
ночью вышел из половодовского дома в достопамятный день бала, унося на лице следы безумных поцелуев Антониды Ивановны, совесть проснулась в нем и внутренний голос сказал: «Ведь ты не любишь эту женщину, которая сейчас осыпала тебя своими ласками…»
В эти дни у Василья Борисыча женины побои немного зажили, и начал он ходить не только
по избе в подклети, но и
по двору,
выходя, однако, наружу только
по ночам, чтобы, грехом, с женой не столкнуться где.
— Известно что, — ухмыльнулся Васютка. — Соловьев
по ночам вместе слушают-с,
по грибы да
по ягоды
по лесочкам похаживают. Были у них ахи, были и махи, надо полагать, всего бывало. На эти дела в скитах оченно просто. Житье там разлюли-малина, век бы оттоле не
вышел.
— Видится, что так, Марко Данилыч, — ответила Дарья Сергевна. —
По всем приметам
выходит так. И нынешние, как в старину, на тот же ключ
по ночам сходятся, и, как тогда, мужчины и женщины в одних белых длинных рубахах. И тоже пляшут, и тоже кружáтся, мирские песни поют, кличут, визжат, ровно безумные аль бесноватые, во всю мочь охают, стонут, а к себе близко никого не подпускают.
Ужас и уныние шли вместе с холерой; вечером и на рассвете
по всем церквам гудел колокольный звон, чтобы во всю
ночь между звонами никто не смел
выходить на улицу; на перекрестках дымились смрадные кучи навоза, покойников возили
по ночам арестанты в пропитанных дегтем рубахах,
по домам жгли бесщадно все оставшееся после покойников платье, лекаря ходили
по домам и все опрыскивали хлором,
по народу расходились толки об отравлении колодцев…
И развязка не заставила себя ждать. В темную
ночь, когда на дворе бушевала вьюга, а в девичьей все улеглось
по местам, Матренка в одной рубашке, босиком,
вышла на крыльцо и села. Снег хлестал ей в лицо, стужа пронизывала все тело. Но она не шевелилась и бесстрашно глядела в глаза развязке, которую сама придумала. Смерть приходила не вдруг, и процесс ее не был мучителен. Скорее это был сон, который до тех пор убаюкивал виноватую, пока сердце ее не застыло.
Трудно сказать, что могло бы из этого
выйти, если бы Перетяткевичи успели выработать и предложить какой-нибудь определенный план: идти толпой к генерал — губернатору, пустить камнями в окна исправницкого дома… Может быть, и ничего бы не случилось, и мы разбрелись бы
по домам, унося в молодых душах ядовитое сознание бессилия и ненависти. И только, быть может,
ночью забренчали бы стекла в генерал — губернаторской комнате, давая повод к репрессиям против крамольной гимназии…
— Ничего не будет, уж я чувствую, — сказал барон Пест, с замиранием сердца думая о предстоящем деле, но лихо на бок надевая фуражку и громкими твердыми шагами
выходя из комнаты, вместе с Праскухиным и Нефердовым, которые тоже с тяжелым чувством страха торопились к своим местам. «Прощайте, господа», — «До свиданья, господа! еще нынче
ночью увидимся», — прокричал Калугин из окошка, когда Праскухин и Пест, нагнувшись на луки казачьих седел, должно быть, воображая себя казаками, прорысили
по дороге.
Еще долго не
выходил он из своей засады. Остаток бала тянулся, казалось, бесконечно.
Ночь холодела и сырела. Духовая музыка надоела; турецкий барабан стучал
по голове с раздражающей ритмичностью. Круглые стеклянные фонари светили тусклее. Висячие гирлянды из дубовых и липовых веток опустили беспомощно свои листья, и от них шел нежный, горьковатый аромат увядания. Александрову очень хотелось пить, и у него пересохло в горле.
Ромашов
вышел на крыльцо.
Ночь стала точно еще гуще, еще чернее и теплее. Подпоручик ощупью шел вдоль плетня, держась за него руками, и дожидался, пока его глаза привыкнут к мраку. В это время дверь, ведущая в кухню Николаевых, вдруг открылась, выбросив на мгновение в темноту большую полосу туманного желтого света. Кто-то зашлепал
по грязи, и Ромашов услышал сердитый голос денщика Николаевых, Степана...
Рассказывали разные истории. Между прочим, говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и неглупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет все сидела за печью и только
по ночам выходила на улицу.
И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не
вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю
ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шел, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку
по натуре одинокому, было тяжко.
— История чисто кадетская, из которой, по-моему, Пилецкий
вышел умно и благородно: все эти избалованные барчонки вызвали его в конференц-залу и предложили ему: или удалиться, или видеть, как они потребуют собственного своего удаления; тогда Пилецкий, вместо того, чтобы наказать их, как бы это сделал другой, объявил им: «Ну, господа, оставайтесь лучше вы в лицее, а я уйду, как непригодный вам», — и в ту же
ночь выехал из лицея навсегда!
Ночью, среди перепутавшихся на дорожках теней, Сергей не узнал места. Он долго бродил
по скрипучему гравию, пока не
вышел к дому.
Первый, как человек, привыкший делать большие прогулки, сейчас же захрапел; но у Вихрова сделалось такое волнение в крови, что он не мог заснуть всю
ночь, и едва только забрезжилась заря, как он оделся и
вышел в монастырский сад. Там он услыхал, что его кличут
по имени. Это звала его Юлия, сидевшая в довольно небрежном костюме на небольшом балкончике гостиницы.
Дома мои влюбленные обыкновенно после ужина, когда весь дом укладывался спать,
выходили сидеть на балкон.
Ночи все это время были теплые до духоты. Вихров обыкновенно брал с собой сигару и усаживался на мягком диване, а Мари помещалась около него и,
по большей частя, склоняла к нему на плечо свою голову. Разговоры в этих случаях происходили между ними самые задушевнейшие. Вихров откровенно рассказал Мари всю историю своей любви к Фатеевой, рассказал и об своих отношениях к Груше.
— Надеюсь, что я не нескромничаю; сам же пишет, что весь город знает и все поздравляют, так что он, чтоб избежать,
выходит лишь
по ночам.
— А уж это, признаться, стороной
вышло, больше
по глупости капитана Лебядкина, потому они никак чтоб удержать в себе не умеют… Так три-то целковых с вашей милости, примером, за три дня и три
ночи, за скуку придутся. А что одежи промокло, так мы уж, из обиды одной, молчим.
Дела мои шли ладно. На дворе, в бане, устроил я моленную, в которой мы
по ночам и сходились; анбары навалил иконами, книжками, лестовками, всяким добром. Постояльцев во всякое время было множество, но выгоднее всех были такие, которых выгоняли в город для увещаний. Позовут их, бывало, в присутствие, стоят они там, стоят с утра раннего, а потом, глядишь, и
выйдет сам секретарь.
Видят парни, что дело дрянь
выходит: и каменьями-то ему в окна кидали, и ворота дегтем
по ночам обмазывали, и собак цепных отравливали — неймет ничего! Раскаялись. Пришли с повинной, принесли
по три беленьких, да не на того напали.
Вот, покуролесивши этак с неделю,
выходит он однажды
ночью, и прямо в дом к тестю, а в руках у него
по пистолету.
В ноябре, когда наступили темные, безлунные
ночи, сердце ее до того переполнилось гнетущей тоской, что она не могла уже сдержать себя. Она
вышла однажды на улицу и пошла
по направлению к мельничной плотинке. Речка бурлила и пенилась; шел сильный дождь; сквозь осыпанные мукой стекла окон брезжил тусклый свет; колесо стучало, но помольцы скрылись. Было пустынно, мрачно, безрассветно. Она дошла до середины мостков, переброшенных через плотину, и бросилась головой вперед на понырный мост.
Он
по справедливости боится и зверя и птицы, и только
ночью или
по утренним и вечерним зарям
выходит из своего дневного убежища, встает с логова;
ночь для него совершенно заменяет день; в продолжение ее он бегает, ест и жирует, то есть резвится, и вообще исполняет все требования природы; с рассветом он выбирает укромное местечко, ложится и с открытыми глазами,
по особенному устройству своих коротких век, чутко дремлет до вечера, протянув
по спине длинные уши и беспрестанно моргая своею мордочкой, опушенной редкими, но довольно длинными белыми усами.
В нервно возбужденном состоянии
вышел он на улицу вместе со Свиткой. Услужливый Свитка, под тем предлогом, что давно не видались и не болтали, вызвался пройтись с ним,
по пути. Хвалынцеву более хотелось бы остаться одному, со своею мучающею, назойливою мыслью, но Свитка так неожиданно и с такой естественной простотой предложил свое товарищество, что Константин Семенович, взятый врасплох, не нашел даже достаточного предлога, чтобы отделаться от него.
Ночь была ясная и звездная.
Властям отвечают, что им не верят, потому что они арестовали же третьего дня
ночью депутатов прошлой сходки, тогда как,
по их же слову: «все равно
высылайте», они были избраны.
Это был сосланный
по политическим делам на жительство в Славнобубенск граф Северин-Маржецкий. Он только что вчера, в
ночь, был привезен сюда с жандармами. Еще недели за полторы до приезда графа ему был нанят на его собственный счет целый дом с мебелью и всею утварью, так что приехал он на все на готовое. Привезли его
ночью прямо к Непомуку. Констанция Александровна, спешно накинув свой изящный шлафрок,
вышла сама к сиятельному изгнаннику.